Зарядку себе придумали, лишь бы не работать!  Лишь бы дурака валять!

Здоровый бугай поднимает три гири впустую — воздух перемешивает.  Пускай камни таскает или вагонетки с углем.  И платить ему не надо: он же за гири денег не берет!

Если весь народ по утрам вместо гирь будет яму копать, знаете, какая колоссальная экономия будет?!  А если другие туда воды накачают и гусей пустят...  На каждого получится по два гуся.

Я ж не один день думал!

А этот футбол — двадцать два бугая мяч перекатывают.  А если вместо мяча дать каток, они же за полтора часа все поле заасфальтируют.  А зрители еще по рублю дадут.  Бешеные деньги пойдут.

А марафонца видали?  Страус.  Сорок километров дает бегом.  Его кто-нибудь использует?  Он же бежит пустой!  А если он почту захватит или мешок крупы в область?  У нас же составы освободятся.  Я уже не говорю про штангистов.  Человек полтонны железа поднимает и обратно кладет.  Так дайте ему груз, чтобы он его наверх подавал.  Бочки с селедкой, раствор, ящики с кирпичом пусть выталкивает.  И рекорды ставь: ты — две бочки, я — четыре, чемпион мира — шесть!

Кто у нас остался?  Артисты, художники, ревматики, склеротики и прочий боевой отряд физически недоразвитых людей.  Их надо использовать на тонких работах.  Вот балерина крутится.  Крутится, крутится, аж в глазах рябит.  Прицепить ее к динамо — пусть ток дает в недоразвитые районы.

А ты, иллюзионист, у тебя из пустого ведра курица вылетает.  Иди, обеспечивай народ курями.  Ведра у всех есть, куры не у всех.  Тебе каждый спасибо скажет, если честно будешь работать.

А писатель пишет.  Ходит туда-сюда, обдумывает.  Что он там напишет, никому не известно, а пока ходит — прицепить к нему рычаг, пускай воду качает.  Хоть какая польза будет...

Вот так каждого использовать.  Такое будет!  Такое состояние благо.  Такой прогресс.  Такой урожай.  Вместо голубей этих дурных на крышах индюки будут сидеть, и тогда сразу вперед скакнем.  Я ж не один день думал, что я, дурак?!

Мы живем в век техники.  Выходим на международные рынки.  Машины у нас хорошие, отличные, но их надо рекламировать.

Вот на заводе номер восемь дробь шесть, вобщем, на одном из наших предприятий изобретатель Серафим Михайлович...  Вобщем, один чудак изобрел машину для этого...  В общем, не дураки сидят.

Целый год работал над машиной, и решили машину в Париж на выставку отправить.  Правда, самого не пустили, у него кому-то чего-то не понравилось в рентгене, анализы у него не те.  Так что поехал я, у меня в этом смысле не придерешься — все качественное и количественное.  И девчушка еще из колхоза поехала, ей давно обещали во Францию.  Девчушка как раз еще кое-что в физике помнила.  А я сам, понимаешь, подустал...  Все это мотаешься, гоняешься, перевариваешь эти процессы, все это осваиваешь, так что уже элементарные законы начинаешь подзабывать.  Не то что там Джоуля-Ленца или Ома, но и Архи...  этого...  меда уже конкретно себе в лицо представить не можешь.  Вот так!  Но дядя я представительный, сами видите, черная тройка, баретки, шляпа сидит, как на гвозде.

Пред отъездом с изобретателем переговорили: выяснили там, какие заряды, какие притягиваются, какие оттягиваются...  Ну, вобщем, сели, поехали!  Приезжаем, слышу на платформе: «Пардон, пардон.» Что же это, уже Париж?  Ну, прибыли в павильон, распаковались.  Народу набежала уйма.  Машина — всеобщий восторг!

Я уже речь толкнул и закончил по-французски.  Так и сказал: «Селяви!» в смысле — есть что показать!  Народ мне кричит: «Включайте».  Я уже через переводчика говорю: «Нам понятно, граждане французы, ваше нетерпение...»

Только это я сказал...

И вот тут мы куда-то что-то воткнули...

Потом меня спрашивали: «Куда ты воткнул, вспомни давай!»

Комиссия приехала из Москвы, меня спрашивала «Куда ты втыкал, ты можешь вспомнить?» Какое вспомнить, когда врачи ко мне вообще два месяца не допускали, у меня состояние было тяжелое.

Девчушка, та покрепче оказалась, но у нее что-то с речью случилось и не может вспомнить, как доить.  Принцип начисто забыла.  Откуда молоко берется, не помнит.  Сейчас ее колхоз за свой счет лечит, врачи говорят, есть надежда.

Ну, павильон-то быстро отремонтировали, там ерунда, только крышу снесло.

Машину собрали...  в мешок и привезли уже другие люди.  Хотели изобретателя под стражу взять, но я в это время в больнице лежал, тут за него коллектив поручился, так что просто взяли подписку о невыезде.  Легко отделался...

Я вот, как видите...  Маленько перекос, и вот не сгинается.  Говорят, могло быть хуже.  Но, ничего, я подлечусь.  Живем в век техники!  Так что, может, еще и в Японию поеду!

А что вы думаете? Селяви!

Мальчики, девочки, деточки, дамочки!  Отнесемся бережно к окружающей нас природе.  К ее разнообразным формам.  Не допустим полного уничтожения бюрократов.  Пусть их вид нам неприятен.  Что делать?  Все в природе увязано и укручено.  Уничтожишь одно звено — рушится другое.  Уничтожишь бюрократов — испортится народ.

Представьте: только попросил — сразу дали!  Только подошел — подписали!  Только обещали — тут же сделали!  Что же это такое?!  Люди дома сидят.  По телефону договариваются, животы пошли, инфаркты, общая вялость, дети малоподвижные, мужчины нерешительные, юноши женственные.

— Эй!  А ну-ка, давай!

— Я — к вам.

— Отказать! 

— Как?.. 

— А так!

Я — к другому.

— А я этот вопрос не решаю.

Я — к третьему.

— Это не по моей специальности.

— Это не в моей компетенции.

— С этим обождем!

— С этим переждем!

И тут чувствуешь, как у тебя второе дыхание прорезается.  Легкость в теле необыкновенная.  Упругость удивительная.  Ножки напружинил и пошел по кругу!

Отказать — хорошо!

Подождать — хорошо!

Переждать — мирово!

Мчишься по городу крепкий, легкий, закаленный и только слышишь: хлоп-хлоп!  Буль-буль!.  Слабенькие отпадают, хрум-хрум — косточки ихние хрустят...

Но остаются самые-самые!  Самые зубастые, самые жилистые.  Вы мне: «Отказать!»  А я с женой, с детьми — в приемную!  Хлоп на пол!

— У меня течет.

Вы мне: «Убирайтесь вон!»  А я из колодца:

— Здрасте.  Это у меня...

Вы мне: «Пошел вон!»  А я из-под машины, из-под колеса:

— Здрасте, это у меня промокает.

Вы самолетом, а я через винт.

Вы за границу.  А я в Монтевидео из-под пальмы:

— Здрасте, это у меня...

— Ах, чтоб ты пропал!  Откуда ты такой выискался?

— «Откуда»?  А путем вашего искусственного отбора.  Скорость, как у гепарда, кожа, как у хамелеона, челюсть своя и запасная, справа автобиография, слева справка о состоянии здоровья, в зубах прописка, в глазах вид на место жительство!

И плотным строем пошел!  Только ветер в ушах, только пыль по дороге, и жилмассив в одну линию сливается.

Отказать — хорошо!

Отложить — хорошо!

Переждать — мирово!

Табличкам не верим.  Мест нет — найдешь!  Билетов нет — поишешь!

Самолеты не летят — отправишь!

Ни черта не страшно нам, закаленным, перченным, проверенным.  Мужчины поджарые, женщины стройные, население красивое!

Не трогайте бюрократов!  Большая польза от них происходит.

Сколько лет мы их терзаем.  А они все есть.  Знаете почему?  Мы их породу улучшаем — съедаем самых слабых!

Дай ручку, внучек!  Юзик, Юзик, дедушка не может быстро, дедушка устал.  У дедушки ноги старенькие.  Давай посидим.  Ты же хороший мальчик.  Сядь, Юзенька, сядь, дорогой.  Я сказал сядь!  Я стенке сказал или кому я сказал?!  Дедуля что сказал?..  Что надо дедуле сказать?..  А, бандит, чтоб ты был здоров, арестант.  Если бы у меня было такое детство!  Ну-ну...

Наша мама всегда стирала, а мы всегда ходили грязные...  И какой гвалт...  Пятеро хотят писать, один хочет селедку.  Какие книжки, какие тетрадки?..  Я еще получил очень удачное образование, я чинил примуса.  Ты слышишь, Юзик, головки, пистоны, насосы, я знаю, главное — это керосин, чтоб он горел...  Моя вся жена пропахла керосином.  Нас нельзя было позвать в гости: они от нас имели аромат...  Собаки падали в обморок.  Ты не знаешь, что такое примус.  Вся Одесса качала по утрам и вечерам, и ревела, и взрывалась.

Я тоже был отчаянным, я имел троих, и они выросли.  Старший стал военным, утонул в Керченском проливе в первые дни войны.  Младший окончил политехнический, уехал в Новосибирск, твоя тетя закончила консерваторию, сидит в Москве...  Все разъехались, все ищут счастья.  Только мы остались на месте...  Ты знаешь, Юзик, я так смотрю и думаю, что я такого сделал особенного?..  Так я тебе скажу, что.  Ничего...  Все вложил в детей.  Стакан молока — дети.  Кусочек яблока — дети.  Ложка сахара — дети.  Твой папа был слабый мальчик, ему нужны были витамины.  А твоей тете нужен был приличный инструмент — она в консерватории.  Так всю жизнь.  Вы маленькие мы переживаем, что вы болеете, вы старше мы переживаем, что вы плохо кушаете.  Потом вы устраиваете нам попадание в институт — мы ночи не спим.  Потом вы женитесь — с нами такое творится, моим врагам!

Что надо сказать дяде?  Ну!..  Здра...  Ну!..  Здра...  Ох, я ему напомню, так он всю жизнь будет помнить.  Ну!..  Здра...  Такой буц здоровый, четыре года скоро.

Отдай девочке мячик.  Отдай, солнышко.  Ухаживай за ними.  Все равно они отдают нам больше, если они хорошие.  Все равно они отдают нам все, если они золотые.  Твоя бабушка была и ударник, и застрельщик, и я знаю кто?..  А дети на ней, весь дом на ней.  Я ей говорю, Соня, перестань...  Перестань.  Дети все устроены, мы на пенсии.  Перестань, Соня, поспи до восьми.  Поедем к детям.  Дети за нами будут ухаживать.

И мы сели на колеса и поехали в Новосибирск, где твой папа кандидат, а мама аспирант.  Все математики, все в очках, а кто будет варить обед?..  И я вижу, моя Соня стирает, а я выкручиваю.  Она моет полы, я стою в очередях.

Кое-как поставили этих кандидатов на ноги.  Поехали к дочке.  Уже Москва, уже скрипачка, уже все удобства.  И что я вижу?..  Соня стирает, я выкручиваю.  Соня варит, я стою в очередях.

Поставили на ноги скрипачей, сняли у них с шеи детей, вернулись домой.  Дома отдохнем.  Летом у моря.  Мы на пенсии.  Дети съедутся, будут ухаживать.  Дети съехались...  Что я вижу, Юзик?..  Соня стирает, я выкручиваю.  Соня варит, я тяну с базара кошелки — лошади оборачиваются.  Дети должны отдохнуть.  У детей один только месяц.  Так мы не пойдем на море.  Я не помню, когда я был на пляже.  Лет десять назад.  Случайно.  Неважно.  Мы отпляжили свое.

Что нам надо, Юзик?..  Чтобы у детей наших было немножко больше счастья, чем у нас.  Чтоб ты уже попал в институт и удачно женился: есть такие жены — моим врагам, ты же знаешь.  И чтоб у тебя были хорошие дети, и чтобы они попали в институт, и удачно женились, и чтобы у них были свои дети, тоже хорошие и тоже способные.  А мы будем ездить и не будем говорить о болячках.  Потому что у кого их нет, и еще не хватает об этом говорить.

И будем смотреть на наших внуков, и радоваться, и потихоньку уходить...  А все это называется просто — хорошая старость.

Правда, Юзик?..  Ты же все понимаешь.  Ну, давай ручку дедушке, золотко.  Мы уже идем.  Бабушка нас ждет.  Дай ручку.  Чтоб ты не знал, что я видел...  Чтоб ты был здоров!  Юзик, дедушка не может быстро, не забывай.

Шшш!..  Шшш!..  Тише!  О таких вещах только между нами.  Я тебе, ты мне и разбежались!  Не дай бог!  Что вы?!  Жизнь одна, и прожить ее надо так, чтобы не было больно...  Читали?!..  И все!  Все разговоры, замечания только среди своих — папе, маме, дяде, тете.  И все!  И разбежались.  А вы на всю улицу...  Что вы?!  Осторожнее!  Десять тысяч человек, и все прислушиваются.  Вы их знаете?  А кто за углом?..  Ну, не можете молчать, вас распирает — возьмите одного-двух, заведите домой...  Окна заложите ватой и — всю правду шепотом!  Недостатков много, а здоровье одно.  Недостатки исправишь...  А так, сидим, молчим.  Ничего не видели, не слышали.  Глухонемые.  Мычим.  И все!  Кто к глухонемому пристанет?!  Что вы!..  Молчание — золото!

Читали, в Гостином дворе золото нашли — шесть кирпичей.  Они растрезвонили — шесть кирпичей!  Уррра!  Шесть кирпичей!  Землекопы, некультурные люди!  Ну и сразу пришли и забрали!  Что, им дали хоть один кирпич?!  Апсурд!  Они теперь ходят за зарплатой, локти кусают.  Ну а если бы они не сказали?..  Я понимаю, но допустим.  Ну, нашли.  Ну чего кричать?  Молчание — золото!  Шесть кирпичей.  Пять закопал, один на расходы.  Кусочек отпилил — и в Сухуми на пляж.  У всех зима, а вы загораете.  Всем зубы золотые вставил — себе, жене, теще, детям.  Младшему полтора года — он уже в золотых зубах.  Что, некрасиво?  Красиво!  Улыбнуться нельзя — арестуют!  И нечего улыбаться.  Нечего рот раскрывать!  Дома радиаторы золотые — сверху глиной обмазаны.  Что, плохо греют?  Согреют.  Это же золото!  Сын в институт попасть не может — полный идиот.  Декану полкирпича — сын академик, золотая голова!  Дочка — корова, еле ходит.  Полкирпича в зубы — прима-балерина в Большом!  И в результате все устроены и три кирпича на черный день.  Только тихо!  Никаких собраний.  Никаких обедов, никаких праздников.  Окна закрыты ставнями, из дома не выходить!  Круглосуточные дежурства.  Кушать только ночью под одеялом!  Вот это жизнь!  И — тсс!  Молчание — золото!

Железнодорожная станция.  Маневровые пути.  Н а ч а л ь н и к  — молодой парень — нажимает кнопку селектора.

Н а ч а л ь н и к.  Семенов!

Бытовка железнодорожной станции.  Широкое окно.  Стол.  За столом сидят двое, играют в домино, пьют кефир, заедают батоном.  Пожилой рабочий —  б р и г а д и р,  молодой — его  н а п а р н и к.

Г о л о с   н а ч а л ь н и к а  (из динамика).  Семенов!

Б р и г а д и р.  Слушаю.

Г о л о с   н а ч а л ь н и к а.  Где стоит вагон?

Б р и г а д и р.  Посредине — между солью и сахаром.

Г о л о с   н а ч а л ь н и к а.  Нужно поставить его под сахар.  Бери людей, Семенов, и кати!

Б р и г а д и р.  Сделаем!

Ты куда?

Н а п а р н и к.  Так ведь вагон...

Б р и г а д и р.  Сиди, сейчас снова вызывать будет.  Играй.

Г о л о с   н а ч а л ь н и к а.  Семенов!  Вы еще не перекатили вагон под сахар?

Б р и г а д и р.  Уже...  Перекатили.

Г о л о с   н а ч а л ь н и к а.  Тут обстановка изменилась, надо перекатить под соль, простите.

Б р и г а д и р  (жуя).  Это уже не годится.  Это не работа.

Г о л о с   н а ч а л ь н и к а.  Ну, граждане, простите.

Б р и г а д и р.  Ладно, мы пошли.  Ходи!

Сиди.  Дубль шесть.  Сейчас отменит!

Г о л о с   н а ч а л ь н и к а.  Семенов?

Б р и г а д и р  (бодро).  Да-да!

Г о л о с   н а ч а л ь н и к а.  Это опять я, здравствуйте!

Б р и г а д и р.  Да-да!  А это я!

Г о л о с   н а ч а л ь н и к а.  Извините.  Вы случайно вагончик еще не перекатили под соль?  Может, не успели?

Б р и г а д и р.  Уже!  Как приказано!  Так и перекатили.

Г о л о с   н а ч а л ь н и к а.  Ясно...  Спасибо.  Тут обстановка изменилась, надо его перекатить под са...

Б р и г а д и р.  Но это уже знаете что?..

Н а п а р н и к.  Это не работа.

Г о л о с   н а ч а л ь н и к а.  Я вас убедительно прошу...  Ну, ради меня.

Б р и г а д и р.  Ну, если ради вас...  Мы пойдем.

Н а п а р н и к.  Я пошел.  Дубль пусто!

Б р и г а д и р.  Я пошел!  (Стучит костяшкой домино).  Сейчас он придет.

Н а п а р н и к.  Царапается.

Б р и г а д и р.  Пусть войдет.

Н а п а р н и к.  Входите, чего уж там.

Н а ч а л ь н и к.  Вы уже?..

Б р и г а д и р.  Уже...  A что, не надо?

Н а ч а л ь н и к  (опускает голову).  Мне сказали, я сказал.  Мне бы не говорили, я бы не говорил.

Б р и г а д и р.  Перекатить?

Что я, мальчик — катить вагон туда-сюда?  Вы на его руки посмотрите.  (Кивает на напарника).

Куда?  Под соль?

Под сахар?

А куда?

Н а ч а л ь н и к  (шепотом).  Посредине...  Промеж.

Б р и г а д и р.  Уже стоит.

Н а ч а л ь н и к.  Как вы догадались?  Вы талант!

Б р и г а д и р.  Вы у нас сколько работаете?

Н а ч а л ь н и к.  Месяц.

Б р и г а д и р.  А я — пятнадцать лет.

Вы знаете, может быть, я ничего не понимаю, но все это нужно играть не так.  Как?..  Я не знаю.  Но не так.  Может быть, я ничего не понимаю, но играть нужно совершенно иначе.  Может быть, даже как-то наоборот.  Там, где он заходит спереди, попробовать... попробовать... нет, не сзади.  Попробовать совсем не заходить.  Там, где все играют слева направо, попробовать сыграть по диагонали, что ли, и завернуть штопором вбок!  Попробовать!  Надо делать.  Это же все не так.  Все!  Как?  Еще раз говорю, я не специалист.  Я не знаю, что не так.  Господи!  Ну что тут сложного?..  Ну, может быть, появиться в зале на лошади, а может быть, в темных очках, с брандсбойтом.  Я сейчас фантазирую, вы заметили?..  Или в другом ключе.  Более эмоционально.

Может быть, актеры через трубу должны полезть на крышу.  Допустим, мы все в зале, а они все на крыше.  Может быть, так.  А может быть, мы все на крыше, а они все...  дома...  Я опять фантазирую, вы заметили?..

Я не знаю, я не специалист, меня недавно оперировали.  Я лежу и чувствую — не так.  Не знаю как, но не так.  Я не специалист, поэтому я молчал, иначе они бы меня зарезали.  Но это в больнице, а здесь мы же можем фантазировать.  Может быть, я не прав, но у меня такое ощущение...  Это все нужно играть не так.  Как?..  Отвечу.  Иначе!  Может быть, настолько иначе, что не играть вообще.  Попробовать.  Если получится хорошо, продолжать не играть.  Может быть, так.  А может быть, ничего не менять, все так играть, но без публики.  Вы следите за ходом моей мысли?..  Следите вы, потому что мне трудно.  А может быть, так играть, чтобы не играть?  Ставить и в то же время не ставить.  Обращать внимание и не обращать.  Говорить о чем-нибудь и не говорить.  Речка движется и не движется.  Трудно высказать и не высказать.  То, что это не так, я знаю твердо.  А вот как?  Если вы не сыграете так, как я говорю, еще раз извините...  Я могу изложить свои пожелания в письменном виде.

Стемнело.  Опускается ночь.  Я не могу уснуть.  Я верчусь.  Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь...  Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь...  Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь...  Вот я к вам пришел.  Да, сейчас.  Именно.  Я не ответил вам сегодня днем в вашем кабинете, когда вы на меня пошли, как танк.  Я сообразил потом, на лестнице.  Я могу также пойти на вас.  Мне есть что сказать.  Я не сообразил сразу.  Ха-ха!  Отвечаю сейчас, ночью.  Первое!  Второе!  Третье!  Четко.  Где вы слышали такие выражения?  Раз!  Два!  Четко, сжато, лаконично — характерно для меня!  Мною сделано это, это, это!  Не сделано то-то, то-то, то-то.  По таким причинам.  Лаконично, скупо, сжато, телеграфно — рубленый стиль1

Ваши слова: «Дурака валяешь, детский сад развел», «... на горшке сидеть».  Мой ответ: «Я здесь по распределению — раз!  Сижу не на горшке, а в бедламе, которым вы жутко руководите, — два!  И ничего вы мне не сделаете — три!» Отвечаю сжато, скупо, лаконично — характерно для меня!  И болтаю столько, сколько нахожу нужным.

Пожилой человек, перестаньте говорить чушь.  Я тоже с высшим, я тоже могу нахамить!  Ха-ха!  Продолжаю мысль, не давая опомниться: «Доверять надо всем.  И мой детский лепет — это смелый ход вперед».  Дайте ему воды.  Он не выдержал.  Он мне неинтересен.  Иду дальше.  Какая ясная голова, какая легкая походка.

Тетя Катя.  Это я.  Так вот, тетя Катя.  Вы вахтер, а я опоздал.  Я пробегал.  Вы крикнули.  Я промолчал.  И только на лестнице сообразил.  Отвечаю сжато, скупо, лаконично, остроумно — характерно для меня!  «Штаны потеряешь!»  Глупо.  Бежал достойно, хотя и тяжело дыша.  «Все уже работают, а он лезет».  Ну, не лезет, а идет к себе.  А насчет «все работают», то ха-ха-ха!  И я могу обернуться и прокричать назад большое оскорбление.  «Не надо вязанье в кобуре держать!» Поднимите ее.  Отстегните портупею и дайте ей воды.  Она мне неинтересна.

Так...  Кто еще?  Ночь проходит, а народу много.  Всем, кому не ответил днем, отвечаю сейчас.  Каждый, кто хочет, найдет меня в любое время ночью в постели.  Я его жду.

Иду дальше, сохраняя хладнокровие и выдержку.

Он!  Вы!  Я — к нему!  Нет уж, пропустите.  Отстраняю рукой, вхожу.  Он!  Вы!  Слушайте!  Вы собрали вокруг себя подхалимов и думаете, что правда к вам не просочится.  Она просочилась.  Она здесь.  Я в белье.  Я в ночном.  Никто ему не скажет, кроме меня.  Ты стар!  Твои традиции, которые ты так уважаешь, — гибель твоя!  Твои друзья, к фальши которых ты так привык, — гибель твоя.  Твое самолюбие — гибель твоя.  Твоя принципиальность — гибель твоя.  Не спрашивай мнение у тех, кто согласен, спрашивай у тех, кто возражает.

Все!  Он побледнел!  Он осекся.  Он не знал этого!  Он мне неинтересен!

Теперь вы, девушка.  Я пробивался через весь вагон.  Я стоял три пролета возле вас, собираясь пошутить.  Но вы вышли вдруг.  Видимо, вам было нужно.  Я растерялся.  И только когда вагон со мной отъехал, я сообразил...  Отвечаю скупо, точно, сжато, остроумно — характерно для меня!  Пошутить я собирался так: «Смотрите, как рвет водитель.  Не мешки везешь.»

Вы резко ушли, оставив себя без этой шутки.  Кто больше потерял?  Такими, как вы, полны вагоны.  Таких, как я, мы там не видим.  Только без рук...  Не надо меня целовать...  Ну, не балуйтесь...  Ну, все, перестаньте!  Я уже весь в помаде...  Вы же видите — у меня опущены руки.  Все!  Ищите встреч.

Вот и он.  Стой, что ты мне крикнул вслед, а я не обернулся и только втянул голову в плечи?!  Отвечаю тебе сейчас, ночью, резко, грубо, жутко, сильно — характерно для меня!  Хам!  Я таких, как ты...  Ты меня понял.  Смотри, как я беру тебя за грудь, как у тебя болтается голова, как мои пальцы сжимают твой ворот.  Они побелели.  И это одна рука.  Что будет, если я применю вторую?  Не извиняйся, не дрожи.  Умей отвечать сильному.  Ты никогда не будешь кричать вслед.  Или я тебя сейчас буду бить страшно, жутко, сильно и резко.  Характерным, присущим мне боем.

Я еще сильнее сжимаю твой ворот.  Мои зубы скрипят.  Ты задыхаешься.  Не кричи мне вслед больше.  Не кричи!  А теперь иди домой, шатаясь и схватившись за горло.  Ты уже запомнил меня.  Ступай вон!  Не оборачивайся!  Что?..  Ну, я же догоню...  И бежать мне легко.  Я лечу... лечу...

Оставьте меня...  Кончается ночь...  Мне еще нужно повидать его... моего единственного...  Я же не успел сказать ему самого главного.  Это все пустяки...  Я сразу не нашелся...  Это же все мелочи...  Только тебе я могу сказать...  Только от тебя я могу услышать...  Мы просто были в запале...  Я позвоню...  Я позвоню...

Кончается ночь...  Мне надо сказать маме, как я хочу сберечь ее.  Я позвоню...  Я позвоню...

Сказать моей первой, моей ранней, что я любил ее и не говорил из дурацкой сдержанности, которую называл мужской.  И если бы я сказал второй, что люблю, я бы ничего не потерял, а только стал бы лучше...  Я позвоню...  Я позвоню...

Звонок...  Я прощаюсь с вами...  Одеваюсь.  Ем.  Бегу.  Лечу.  Сажусь и молчу.  Скупо, сжато, остроумно — характерно для меня!

О себе я могу сказать твердо.  Я никогда не буду высоким.  И красивым.  И стройным.  Меня никогда не полюбит Мишель Мерсье.  И в молодые годы я не буду жить в Париже.  Я не буду говорить через переводчика, сидеть за штурвалом и дышать кислородом.

К моему мнению не будет прислушиваться больше одного человека.  Да и эта одна начинает иметь свое.

Я наверняка не буду руководить большим симфоническим оркестром радио и телевидения.  И фильм не поставлю.  И не получу ничего в Каннах.  Ничего не получу в смокинге, в прожекторах в Каннах.  Времени уже не хватит...  Не успею.

Никогда не буду женщиной.  А интересно, что они чувствуют?  При моем появлении все не встанут.

Шоколад в постель могу себе подать.  Но придется встать, одеться, приготовить.  А потом раздеться, лечь и выпить.  Не каждый на это пойдет...

Я не возьму семь метров в длину...  Просто не возьму.  Ну, просто не разбегусь...  Ну, даже если разбегусь.  Это ничего не значит, потому что я не оторвусь...  Дела...  Заботы...

И в этом особняке на набережной я уже никогда не появлюсь.  Я еще могу появиться возле него.  Против него.  Но в нем?!  Так же и другое...  Даже простой крейсер под моим командованием не войдет в нейтральные воды...  Из наших не выйдет.  И за мои полотна не будут платить бешеные деньги.  Уже нет времени!

И от моих реплик не грохнет цирк и не прослезится зал.  И не заржет лошадь подо мной...  Только впереди меня.  И не расцветет что-то.  И не запахнет чем-то.  И не скажет девочка: «Я люблю тебя».  И не спросит мама: «Что ты ел сегодня, мой мальчик?»

Но зато...  Зато я скажу теперь сыну: «Парень, я прошел через все.  Я не стал этим и не стал тем.  Я передам тебе свой опыт».

Наступило такое время, когда сказать, кто куда поедет, невозможно.  Наступило время больших перемещений.  Люди ездят.  Над головой жужжат битком набитые самолеты, они летят на юг.  Такие же набитые самолеты летят обратно.  Если бы Ту-104 имели подножки, на них бы висели гроздьями.  В Воркуту билет достать невозможно, на Дальнем Востоке битком, на Крайнем Севере на каждом камне турист, в Москве, как обычно, вынесет из метро, ударит об забор и понесет в другое метро — ваше счастье, если вам туда надо.  В каждом городе полно приезжих, откуда же они выезжают?

Мы встречаемся с друзьями в Ленинграде, уезжаем от них в отпуск и там встречаем тех же друзей...

Время больших перемещений!  Половина людей едет туда, половина обратно, остальные стоят в очереди за билетами.  Мой дедушка пятьдесят лет сидел камнем, вчера он двинул в Новосибирск с ответным визитом.

Такое время!  Все знают правила уличного движения.  Появились миллионы непьющих: они за рулем, их пешком под кирпич не затолкаешь!

Такое время — каждый третий спрашивает, как пройти, каждый второй не знает.

— Скажите, этот трамвай идет до вокзала?

— Да.

— Значит, я сел правильно?

— Да.  Только сейчас он идет в другую сторону.  Вы хоть сядьте туда лицом.

Время больших перемещений.  Массы двинули за город.  В музеях демографический взрыв.  В гостиницах толпы.  Под каждым деревом семья.  В гнездах по два птенца и по четыре первоклассника.

На одного лося по двадцать тысяч человек с фотоаппаратами.  На малого зайца сорок человек с ружьями, собаками и удостоверениями.

Волки растерялись: за каждым их движением следят по восемь человек, и в их стаю затесался самец с кинокамерой и билетом клуба кинопутешественников.

За Полярным кругом завыл белый медведь, опечатанный, окольцованный и зарегистрированный.

Двадцать человек ждут, когда вынырнет морж.  Он бы и не вынырнул, но его снизу подталкивают четыре аквалангиста.

Рыба кит, по фамилии Джек, с потухшим взглядом, крутит сальто за полведра рыбы, которая свое уже открутила.

Шестнадцать человек помогают льву охотиться.  Двое держат козу, один бежит впереди и лаем показывает, где она находится.

В стае акул двое наших!

Люди ездят.  Пообедать им уже неинтересно, одеться им уже неинтересно, им интересно путешествовать, видеть, слышать и кроме желудка и тела доставлять наслаждение своей душе, чтобы еще полнее сделать то, что называется этим простым словом — жизнь!

Он — наше чудо.  Он — наша гордость.  При виде женщины встает, дает ей стул, пальто.  Не спит на собрании.  После доклада о международном положении и происках реакции ему стало плохо.  Остальные, окружив, долго смотрели на него и, даже проводив «скорую», не могли разойтись.  Так это на всех подействовало.  Через него сам начинаешь чувствовать.  Ему скажут: «Не волнуйтесь, мы этот вопрос решим через неделю».

Он верит!  Запоминает, приходит через неделю!  И спрашивает: «Ну как?..» Что — как?!  Все забыли о чем это он.  Ах, об этом...  Через него чувствуешь.  Мы им просто гордимся.  Он ведь, в общем, вреда никакого не приносит, но удовольствия масса.  Видит: «Посторонним вход воспрещен!» — не затолкнешь.  Все туда рекой текут, что-то выносят оттуда, он — ни с места.  Такая канареечка!  Все-таки под сорок — и такое чудо маленькое.

А если по знакомству что-нибудь, то вообще не дай бог.  Некоторые видят, как он живет, как одет, — пожалеют.  Иди, мол, туда, я там договорился.  Не идет!  Серьезно!

К нам толпами валят, спрашивают: где он?  Мы говорим, вон он, у окна.  Он работает, на него стоят смотрят.  Одна чертежница жевала и смотрела на него полдня.  Он же отказывается стричься, лечиться, дома все механизмы не действуют.  Гонят его: иди стригись, лечись, чини — не идет.  Не может в рабочее время.  А в нерабочее время те же тоже не работают.  При всем при том поговори с ним — ничего такого не почувствуешь.  Никаких закидонов, как вы, как я...  То есть, видимо, что-то есть, но внешнее...  Все ко мне бегают — я с ним рядом сижу.  Я говорю: «Что вы бегаете?  Он действительно такой.  Не надо его раздражать».

Кстати, он холостяк.  Мы его уже знакомили.  Он симпатичный, если бы не одежда.  Он же все — в магазинах...  Еще в начале месяца, чтобы без очередей.  Ну и выглядит, как из ДОПРа.  Все на нем «Скороход», «Красный богатырь», «Кемеровский промкомбинат».  Но если эту кирзу и дерюгу содрать, он там симпатичный.

Знакомили, знакомили.  Ну, конечно, эти женщины недовольны были.  Даже пожилые, которым вообще терять нечего: стихи читает, книжки дарит, чай пьет — идиот, в общем!  Нам тоже крыть нечем — у них факты.  Мы говорим: «Ну, он такой.  Принимайте его таким».  — «Это что ж, он на зарплату жить будет?» — «Будет!  Он же не прикидывается.  Он действительно такой.  Это же он как-то сказал: «Давайте напишем, пусть этого продавца заменят другим, будет иначе».

Честное слово, душой возле него отдыхаешь.  Намотаешься где-нибудь, налаешься, наобещал тебе кто-то золотые горы, а сам вообще не явился — приходишь к нему: «Расскажи, как ты себе представляешь...  Вот, вообще...  Как бы ты хотел?..  А какие должны быть отношения?»

Он говорит, а ты сидишь, думаешь о чем-то.  Как на берегу моря...  Мы его очень бережем.  Говорят, где-то девочка появилась под Архангельском.  Такая же.  Если их познакомить, окружить плотно, накрыть чем-нибудь сверху — интересная порода людей может пойти!

Вы еще не слышали наш ансамбль, послушайте.  Во-первых, у нас великолепный певец.  Очень хороший парень.  Отзывчив, всегда одолжит.  Не курит, не пьет.  Слова от него не услышишь.  Мухи не обидел.  Травинки не сорвал.  Ну, конечно, когда поет, то заставляет желать лучшего.  Но вышивает.  Прекрасный парень.  Мы его держим.

А вот пианист — большой общественник: Взносы, культпоходы, все мероприятия на нем.  Конечно, мы стараемся, чтоб он поменьше играл на рояле, но если он вырывается...  Разве его выгонишь?  Он сам кого хочешь выгонит.

К саксофонисту не подходи: Он сейчас лечится от запоя.  В трезвом виде он тоже способный парень, но, к сожалению, не в музыке...  Он спортсмен — гиревик.  Сейчас ему надо лечиться, кто ж его выгонит?

А эта женщина у контрабаса — мать двоих детей.  Конечно она может держать ритм.  Разве поднимется рука ее выставить.  Двое малышей плачут, ищут отца.  Пусть она поиграет, что делать?

Этих трубачей мы подобрали на улице: Пропадали ребята.  Так здесь они хотя бы в тепле...

Ударник вам не понравится, я уверен.  Он уже давно никому не нравится, но два месяца до пенсии.  Пусть человек доиграет.  Мы же не звери...

Теперь вы поняли, почему наш ансамбль так звучит?

Алло?..  Это милиция?..  Скажите вы меня не вызывали?..  Я вернулся из командировки, а соседи говорят, кто-то приходил с повесткой – меня куда-то вызывают...  Чижиков Игорь Семенович, Лесная, пять, квартира восемнадцать...  Я не знаю, по какому делу...  Нет, я не в магазине...  Нет, не блондин...  Тридцать три...  Я на всякий случай.  Вдруг вы...  Не вызывали...  Может, ограбление?..  Я-то нет...  Но мало ли...  Может, кого-нибудь оклеветал?..  Может, вы знаете?..  Нет, пока ничего.  Значит, вы не вызывали?..  Извините за беспокойство.  Ой!  (Вздыхает.)

Алло?..  Это военкомат?..  Вы меня не вызывали случайно?..  Чижиков Игорь Семенович...  Да, обязанный, младший лейтенант...  Ну, я не знаю.  Может, я уклоняюсь или не явился раньше.  Мало ли что...  Тут, говорят, повестка была, а я в это время был в командировке...  Лесная, пять, квартира восемнадцать...  Проверьте, пожалуйста, может, что-нибудь не так...  Может, я чего-нибудь не знаю.  Может, вы знаете...  Ну, может, допустил чего-нибудь...  Нет.  Значит, вы не вызывали?..  Извините, пожалуйста.  О!  Кусок в горло не лезет.

Алло?..  Это суд?..  Вы меня не вызывали?..  Чижиков И.С.  Лесная, пять, квартира восемнадцать...  Какое ограбление?..  Нет, не участвовал.  Я в командировке был...  Алиби, алиби...  Нет, не блондин...  С кем связаться?..  И кого спросить?..  А от кого сказать?..

Алло!..  Двести пятьдесят три добавочный...  Николай Петрович, пожалуйста...  Николай Петрович, это Чижиков от Потапова...  Я по вопросу вызова в суд...  И.С.  Он просил меня к вам обратиться...  Просто так, явиться и все?..  Завтра?..  А у меня же нет на руках повестки...  Пустяки...  А в какую комнату это сделать?..  Я же не знаю, по какому делу...  Поэтому я и звоню...  Вы не подскажете?..  Не блондин, сто шестьдесят семь, сороковой, глаза голубые, тридцать три...  Я не морочу голову.  Была повестка...  Я не знаю, может, вы знаете?..  Может, мне все-таки прийти?..  Пока не надо.  Но вы будете меня иметь в виду?..  Спасибо, извините.

Алло, это диспансер?..  А это Чижиков говорит.  Вы меня не разыскиваете?..  Я не укрывался, но может, вы меня разыскиваете?..  И.С.  Лесная, пять, квартира восемнадцать...  По этому адресу я прописан...  Я понимаю, что меня нечего искать, но может, вы меня не можете найти...  Может, вы не так ищете...  Нет, девушка, этим я не занимаюсь...  Нет, вы трубку не бросайте.  Вы проверьте, повестка была...  Это не шутка...  Чувствую себя хорошо...  Я-то не подозреваю.  Может, вы?..  В последний раз?..  Месяца два назад...  Нет, не жаловалась...  Хорошо знаю.  Мы вместе работаем...  Нет.  Ничего...  По утрам?..  Прозрачная?..  Сейчас посмотрю, подождите, пожалуйста...  Алло, прозрачная...  Я посмотрел...  Два месяца назад...  Не случайная...  Работаем.  Бок о бок...  Может, кто-нибудь заявлял...  Я-то ни с кем, но, может, кто-нибудь заявлял...  Куда позвонить?..  В милицию...  Сказать – от вас?..

Алло!  Это милиция?..  Это Чижиков из диспансера.  Мне сказали, чтобы я к вам обратился...  Не блондин...  Лицо чистое.  сто шестьдесят семь, сороковой, тридцать три, голубые...  Я все-таки зайду...  Ну, пожалуйста, доведем до конца...  Можно?..  Спасибо.  Бегу!

Богатая у нас страна, много всего, и ничего не жалко.  Но главное наше богатство люди.  С такими людьми, как у нас, любые трудности нипочем, и я не преувеличиваю.

Судно новое построили.  Только отошли от родного завода — котел вышел из строя.  Не возвращаться же.  Только ведь вышли.  Два паренька, обмотав друг друга чем попало и непрерывно поливая один другого и вдвоем сами себя, влезли в котел, в невыносимый жар, и спасли престиж тех, кто ставил этот котел.  В огонь и воду идут наши ребята, если надо.  К сожалению — надо.  Очень надо.

Читали?  В городе Н. прорвало водопровод.  Потому что сколько он может действовать?  Он же был свидетелем восстания Спартака.  Единственное, чего он не видел, так это ремонта.  И прорвало его.  Но мимо водопровода шел солдат.  Простой парень из-под Казани.  Разделся, влез и заткнул что надо в ледяной воде и дал городу воду.  Врачи долго боролись за жизнь солдата, но он остался жив.

Недавно снова прорвало.  Теперь кинохроника заранее подъехала.  Водопровод бьет фонтаном.  Юпитера горят.  К девяти солдата привезли.  Скромный паренек, опять заткнул.  Господи, когда такие люди, хочется петь!  Непрерывно, не прекращая пения петь и плевать на все — сделают!

Вот пожилая женщина, домохозяйка.  И оказалась в новом районе.  Бывает.  Жизнь нас забрасывает...  Случалось вам удивиться: весной в центре города сухо, чисто и вдруг толпа в грязи, в тине, в болотных сапогах.  Это они — жители новых районов.

Если уж попал туда, то либо там сиди, либо отсюда не выезжай.  Так вот, бредет наша скромная женщина, простая домохозяйка и слышит: «Помогите!  Помогите!»  — уже слабо, слабо.

Глядь, у самого дома тонет старичок.  У самого порога.  Он открыл дверку, ступил ножкой и сразу ушел под воду.  Забыл, что выходить-то нельзя, его ж с этим условием вселяли.

Скромная женщина подгребла на доске, обхватила его рукой, обогрела.  Корреспонденты набежали.  Она стоит мокрая, счастливая, держит старичка за воротничок.  Потому что, если ты герой, оглянись вокруг, и тебе всегда найдется работа.

Казалось бы, совсем не романтическая профессия — водитель троллейбуса.  Но это смотря мимо чего ездишь.  А он мимо нового дома ездил, любовался им и не знал, что дом прославит его.

Всем известно, что раствор хорошо держит, если в нем есть цемент.  А если с каждой машины килограмм по двести украсть, раствор будет держать хуже.  А если утянуть пятьсот, раствор можно будет перемешивать, но держать он не сможет: на одном песке долго не простоишь.  Но дом стоял.  Почти неделю.  Ну а потом ветер рванул или машина проехала — и дом сложился, как домино.  И кто, вы думаете, разгреб кирпич и вытащил приемо-сдаточную комиссию с отличными оценками за качество строительства?..  Наш водитель троллейбуса.

Где-то сорок тонн зерна горело в складе, электрики концы голые оставили.  Так кладовщик на себе килограмм триста вынес.  А другой ему кусок кожи дал своей.  Той, что ближе рубахи.

Вы слушаете и думаете: где-то рвануло, где-то упало, где-то сломалось.  И всегда найдется он.  Он вытащит.  Он влезет.  Он спасет.  Хорошо, если заметят.  А сколько их, безвестных, лежит под машинами в снег, в дождь на дорогах наших.  Конечно, с запчастями, слесарями, с передвижными мастерскими каждый дурак сумеет, а ты так — в холод, в зной...  За пятьсот километров от Усть-Улыча, за триста до Магадана один с гаечным ключом.  Вот ты и опять герой.  Только ты этого не знаешь и не знаешь, сколько всего разного держится на твоем героизме.  Потому что иногда подвиг одного — это преступление другого.  Жаль только, нет фотографий подлинных «виновников торжества».

Слава богу!  Главное, что все хорошо кончилось!  Я все квартиру пробивал.  А жил в одной комнате.  Я, жена, теща, ребенок.  Через пять лет подошла очередь.  Все в порядке, уже обсуждают, а тут пришло письмо, что у меня есть строение в Тульской области.  Я говорю, какое строение, в какой области?  Я там даже проездом не был.  Но они должны были проверить сигнал.  Написали в Тулу.  Через два месяца пришел ответ.  Слава богу, все как я ожидал — действительно меня там не было!  Фу!  Все в порядке.  Но наш дом уже заселили.  Не будут же меня ждать...  Следующий через два года сдавали.  Меня первым поставили.  Уже обсудили, а тут письмо пришло, что моя жена имеет особняк под Минском.  Я говорю, вы что?  Она же местная.  Всю жизнь никуда не выезжала.  Поверили, но на всякий случай запросили Минск.  Через три месяца пришел ответ.  Слава богу.  Действительно нет у нее особняка под Минском.  Все в порядке.  Но уже и второй дом заселили.  Мы больше домов не строили, я начал через горисполком.  Ну, теща уже умерла.  Дочка замуж вышла, и ее муж к нам подселился, зато жена в больницу ушла.  Но, в общем, получил!  Получил!  Начальство говорит: «Ну, вот и все в порядке!» И все хорошо кончилось!  Ну, слава богу!  Здоровье не то.  Уже и вижу плохо, — и щека дергается, ноги тяну, и руки трясутся, а квартира хорошая.  Теперь бегу, ремонт пробиваю, пока жена в больнице.  Пробью ремонт и заживу как король.

Мальчик, помоги дорогу перейти!

А я вам вот что скажу: очень много честных людей.  Было бы меньше честных людей, легче бы жилось.  Еще в школе нас пытались отучить от этой вредной привычки добиваться справедливости.  Посмотрите на принципиального: искалеченная личность с электрическим огнем в глазах.  Его появление в любом месте грозит крупным скандалом.

Там кто-то кому-то выписал кубометр дров.  Нагрузили машину.  А черт его знает: кубометр или пять, дрова или доски.  Боже мой!  Все всё понимают, все хотят жить.  Только этот не хочет, не может он, и все.  Он догоняет машину, вцепляется в руль, сигналит наверх, звонит на проходную.  Он хочет проверить, Ньютон проклятый.  Ну и проверяют, конечно.  Милиция всегда на плохое бросается быстрее, чем на хорошее.  Ну, конечно, в машине не то.  Дрова, конечно, отбирают, сажают тех, кто в кабине, тех, кто в кузове.  Все в порядке, все без дров, справедливость торжествует.  А борца тихо выбрасывают на другое место.  Там с его приходом начинается подспудное брожение, взрыв.  Садятся бухгалтер и прораб, а борец ковыляет дальше уже без глаза и авторучки.  Спрашивается: зачем находиться там, где грузят?  Зачем торчать на передовой?  Почему в нужный момент не оказаться в нужном месте?  И, вообще, зачем хватать за руку вора?  Вдруг он станет большим человеком?  Добрее нужно быть к людям, мягче, любимее.  Надо, чтобы вы руководили принципами, а не принципы вами.

Вы видели стальной эталон — метр?  Метр, и все!  Его ни согнуть, ни скрутить, он всех цепляет.  А есть эталон мягкий, тоже, конечно, метр, но какой удобный.  Хочешь вдвое сложи, хочешь в карман опусти.  Намотай.  Даже растяни — будет полтора метра.  Вот это эталон!  Это — двадцатый век!

Вы видели человека, который никогда не врет?  Его трудно увидеть, его же все избегают.  Он никогда не лжет, он прям, как артиллерийский ствол.  Он может сказать женщине: «Почему вы кокетничаете, показываете коленки?  Вам, по моим расчетам, уже около ста лет».

— А ты что же такой синий?  Из санатория?  И что, они сказали, что ты здоров?  Иди ляг к ним обратно!

— А ты, брат, хорош, сколько ты дал за это дикое барахло?  Ну и надули тебя!

А тот все равно ничего не может изменить.  Не может он продать барахло обратно.  Его надули, и он сам это чувствует.  Но злится не на себя и не на того, кто его надул, а на нашего, который ему раскрыл глаза.

Идите раскройте глаза своему лучшему другу на то, что она вытворяет в его отсутствие.  Они все равно помирятся, а вашей ноги в том доме уже не будет.  Вы будете враг дома номер один.

Честный человек — это бедствие.  Это испорченное настроение на весь день.  Когда он выходит из ворот, улица пустеет.  Замешкавшийся прохожий получает в награду всю правду-мать и остается сломленным навсегда.

Кто дал право калечить жизнь людям?  Вы что-то видите?  Закройте глаза.  Вы что-то слышите?  Заткните уши.  Вы что-то хотите сказать?  Скажите.  В тряпочку.  Заверните и тихо опустите в урну.

Все, что вам кажется бездарным, — гениально.  Тот, кто выглядит дураком, умнее нас всех.  Людям важно, чтоб все было хорошо, все в порядке, все ол'райт.

— Ваши дела?

— Отлично! 

— Ваши успехи?

— На большой!

— Как жизнь молодая?

— Лучше всех!

— Какой прелестный ребенок!  Какая милая квартирка!  До свидания!  Вы чудесно выглядите!

Ну, приспособился народ.  Ну, публика вертится.

Едят то, чего нет в меню.

Носят то, чего нет в магазинах.

Угощают тем, чего не достать.

Говорят то, о чем не слышали.

Читают то, чего никто не писал.

Получают сто двадцать — тратят двести пятьдесят.

Граждане воруют — страна богатеет.

В драке не выручат — в войне победят,

Железная закономерность складывается из одних парадоксов!

Женщины, подруги, дамы и девушки!  В чем радость и прелесть встреч с вами?  Почему вы созданы такими?  Нежная кожа, эти глаза, эти зубы и волосы, которые пахнут дождем.  Этот носик и суждения по различным вопросам.

Товарищи женщины, дамы и девушки!  Назад!  Вы уже доказали, вы можете лечить, чинить потолки, собирать аппараты, прокладывать кабель.  Хватит!  Назад!  Обратно!  В поликлиниках женщины, в гостиницах женщины, в цехах женщины.  Где же прячутся эти бездельники?  Она ведет хозяйство, она прописывает мужа и сидит в техническом совете.  Она и взрослеет раньше и живет дольше.  У нас в новых районах одни старушки, где же старики?..  А вот бездельничать не надо, будем долго жить.  Пьем, курим, играем в домино, объедаемся, валяемся на диванах, а потом к ним же в претензии — мало живем.  Морщины в тридцать, мешки у глаз в тридцать пять, животы в сорок.  Кто нами может быть доволен?  Только добровольцы.  Лев пробегает в день по пустыне сотни километров.  А волк?  Все носятся по пустыне, ищут еду.  Поел — лежи.  А у нас поел — лежи, не успел — лежи.  У льва есть мешки под глазами?  А брюхо?  Имей он брюхо, от него бы сбежала самая унылая, самая дряхлая лань.

Они, конечно, зарабатывают больше нас, наши женщины, с этим мы уже смирились.  Они выглядят лучше, с этим мы тоже смирились.  Они одеваются красивее.  Сейчас мы пытаемся что-то предпринять — жабо, кружевные воротнички, броши на шее...  Ну куда?!  С лысиной на голове и брошью на шее далеко не уедешь.  А какие у нас походки от долгого лежания на диванах и сидения в кресах на работе?!  Вы видели эти зады, черпающие землю?..  А зубы — от курения, употребления соленого, сладкого, горького и противного.  А глаза, в которых отражается только потолок.

Наши милые дамы, наше чудо, наше украшение.  Вставать рано, собирать детей и этого типа на работу.  Самой на бегу проглотить маленький кусочек, успеть причесаться, кое-что набросать на лицо.  Прийти на работу — и выглядеть.  И в обед занять очередь в четырех местах и все успеть.  И прибежать домой, накормить детей и этого типа.  И бежать, и вытирать, и шить, и починять.  А утром будильник только для тебя.  Для тебя будильник, как для тебя огонь плиты, для тебя толпа и давка, для тебя слова, шипящие сзади.  А ты поправишь прядку и бегом.  И любят тебя как раз не за это: к этому привыкли.  Любят за другое — за кожу твою, ресницы твои, за губы, и слабость, и нежность твою.  И тебе еще надо умудриться, пробегая в день пятьдесят километров, оставаться слабой.  И ты умудряешься: пойди пойми, что главное.  И я тебя люблю за все.  Только прошу, остановись на бегу — на работе, дома, встань спокойно, посмотри в зеркало, поправь что-то в лице.  Чуть сделай губы, чуть глаза, реснички вперед и наверх, покачайся на красивых ногах и опять...  А мы ждем тебя.  Ждем всюду.  С букетом и без.  Со словами и молча.  На углу и дома.  Приходи!  И в дождь и в снег...  И — не все ли равно!..

Все очень просто, если понимаешь женский язык.  Едет женщина в метро.  Молчит.  Кольцо на правой руке — замужем, спокойно, все стоят на своих местах.  Кольцо на левой — развелась.  Два кольца на левой — два раза развелась.  Кольцо на правой, кольцо на левой — дважды замужем, второй раз удачно.  Кольцо на правой и серьги — замужем, но брак не устраивает.

Два кольца на правой, серьги — замужем, и есть еще человек.  Оба женаты.  Один на мне.  Оба недовольны женами.

Кольцо на правой, одна серьга — вообще-то я замужем...

Кольцо на левой, кольцо на правой, серьги, брошь — работаю в столовой.

Темные очки, кольца, брошь, седой парик, платформы, будильник на цепи — барменша ресторана «Восточный».  Мужа нет, вкуса нет, человека нет.  Пьющий, едящий, курящий, стоящий и лежащий мужчина вызывает физическое отвращение.  Трехкомнатная в центре.  Четыре телефона поют грузинским квартетом.  В туалете хрустальная люстра, в ванной белый медведь, из пасти бьет горячая вода.  Нужен мужчина с тряпкой и женской фигурой.

Ни одной серьги, джинсы, ожерелье из ракушек, оловянное колечко со старой монеткой, торба через плечо, обкусанные ногти, загадочные ноги: художник-фанатик, откликается на разговор о Ферапонтовом монастыре.  Погружена в себя настолько, что другой туда не помещается...

Бриллианты, длинная шея, прическа вверх, разворот плеч, осанка, удивительная одежда, сильные ноги — балет Большого театра.  Разговор бессмыслен.  Вы пешком, а я в «Мерседесе».  Поговорим, если догонишь...

Кольцо на правой, гладкая прическа, темный костюм, белая кофта, папироса «Беломор» — «Что вам, товарищ?..» .

Кольцо на правой, русая гладкая головка, зеленый шерстяной костюм, скромные коричневые туфли и прекрасный взгляд милых серых глаз — твоя жена, болван!

Ну что такое Ойстрах?  Отнимите у него смычок, скрипку, костюм, авторучку.  Кто будет перед вами?

А Рихтер?  Крики: «Рихтер!  Рихтер!» Отнимите у него рояль, отнимите оркестр, ноты, не впускайте публику и не разрешайте напевать.  Где Рихтер?  Где?  А кто перед вами?  А такой, как я, он, или он, или я, или ты.

А где будет ваш автоинспектор?  Все кричат: «Автоинспектор!  Автоинспектор!» Отнимите у него свисток, форму, пистолетик и палку полосатую.  Может надрываться на любом перекрестке — никто не притормозит.  Только если велосипедиста схватит за лицо пятерней — тот остановится, но может вступить в ответную драку потому что кто перед ним?  Автоинспектор?  А на ногах у него что?  Босоножки!

Теперь отними у нас...  Нет...  Дай нам...  Или нет...  Отними у нас... одежду...  Ну, еще поделить людей на две половины сумеем, а дальше что?  Ничего...  Пляж...  Страна северная, значит, не пляж...  Кто кого слушает?  Физически слабые слушают всех.  Физически сильные поступают, как сами могут сообразить.  А как они сами могут сообразить?  А как военных узнать?  Любой лось, зашедший в город, плюнет на любого военного или толкнет...  а у того даже топнуть нечем...  Босиком — и под бокс...

Поэтому надо очень цепляться за то, кто что имеет.  Жена хорошая — держи жену.  Рояль — держи рояль.  Держи публику.  Скрипочка есть?  Палочка полосатая, пистолетик, штаны форменные?..  По штанам, роялю, жене и скрипке вас отличают от других голых!

Сила воли, принципиальность, честность — все у нас есть, но их не проявляем — время еще не пришло...  Рано пока...  Это ж такие орудия, что из них по воробьям не бьют.  Да, согласен, я пока и поддержу эту муру, что ж я из-за этой чепухи истрачусь?  Недостойно это моего характера!  Я говорю себе — потерпи!  Я обязательно скажу то, что думаю.  Но не сейчас...  Ничего, двадцать лет не говорил, еще потерплю...  Мой час прогремит!  А силу воли я на периферии тренирую.  В горах Кавказа и Алатау в связке с молодыми людьми.

Это я только жалкую часть назвал тех чудесных черт характера.  А взаимопомощь, а выручка?  Все у нас есть!  Большая беда нужна.  Негде!  Что мы чикаемся?  Ночевать к себе не пускаем, в драку не лезем.  Что это за масштаб?!  Другое дело — с этим в разведку бы пошел, а с этим нет!  Где проверить куда идти?  Равзедка нужна.  Обстрел нужен.  Сидеть ночью в болоте без мыла, без ракет — вот где люди проверяются: хорошие — хорошие, плохие — плохие.

Время спокойное.  Пытки выдержишь?  Дай уколю.  Прищемлю дай.  Скажешь или нет?  Не имеет значения, что говорить.  Что ты вообще знаешь?  Ты, даже если захочешь, ничего интересного не скажешь.  Не в этом соль.  Соль в том, чтобы молчать, как никогда!  А я тебе говорю — пытки выдержу.  Вот оно!  Подавись, чтоб я тебе что-то сказал.  Во-первых, нечего действительно, а во-вторых, — не скажу, и все!  Молчание молчанию рознь.

Беречь надо принципиальность, смелость, гражданское мужество — не расходовать на муру, на производство, на каждое собрание.  Ну посидел, проголосовал и пошел.  Недостатков столько, знаешь, один вырвал, пошел дальше, а они сзади заколосились — и — еще гуще.  Так что, на каждый — свой заряд тратить, душевную широту?  Нет, не раскочегарился народ.  Каждый так и умирает честным и смелым, все сохранив в неприкосновенности.  Он не виноват, его время еще не пришло.

И доброта у людей есть.  Но к раненным в бою.  Не на мостовой под «Жигулями», а в степи под Курганом - там я тебя перевяжу и — к своим на себе.  А здесь, где свои, где чужие, куда тащить — нечетко, размыто.  Вот если б все на мине подорвались, но об этом можно только мечтать!  Когда все заросшие, как сейчас, а подстрижены под ноль и ходят след в след — вот где люди различаются один от одного.

По-настоящему поется в песне: «Ты только прикажи, и я не струшу, товарищ время, товарищ время!» Будет приказ - не струсим.  А без приказа бродим сами по себе.  Пока.

— Здравствуйте.  Сегодня у вас день рождения?  Очень приятно.  Извините, я без подарка.  Спонтанно получилось.  Пробегал мимо, ничего не успел, пробегаючи.  Сейчас все так рано закрывается.

А собственно, какой у вас размер, хозяюшка?..  Сорок шесть, два...  Все равно ничего не было.

Спасибо.  Салатику?..  Ага.  Нет, нет, сюда.  Селедочки?..  Можно, можно.  Вот этой рыбки.  А там что краснеет?..  Можно, можно, красненькой, солененькой, трескучей, даже еще кусочек.  А это что, желтенькое?  Ложечку можно.  И помидорочку солененькую, сочненькую.  Сами солили?  Как интересно, ну, тогда еще одну.

А что ж хозяин себе ничего не берет?  (Выискивает, что бы еще взять.)  Хоть бы...  (Кряхтит: блюдо далеко.)  Ломтик хо-ло-дца себе положили.  И соседка моя ничего себе не берет.  (Накладывает себе.)  Берите себе, берите...

А вы, хозяюшка, за гостей не беспокойтесь, берите себе, берите.  (Накладывает себе.)  Гусиный паштетик мягонький, легонький, полезненький...

(Испуганно.)  Ой.  Водочка...  Кто это мне?  Вы, соседик-соседушка?  Мой ласковый.  Когда же вы плеснули?

Соседушка, милый, вас как?  Сеа Суа Cаныч...  Кто наши гости?  Вот этот чем занимается?  В клетчатом?..  Я не показываю селедкой, я спрашиваю.  Профессор философии...  Му-гу.  Имя?  Игорь Семенович.  Му-гу.

Игорь Семенович, одному человеку нужно сдать экзамен по философии.  Вы не могли бы просто попросить свою ассистентку...  Ну, так, без обязательств.  Просто пусть примет у него, и все.  А я бы завтра вам позвонил, и все.  А?  Когда вам удобнее?  В четыре.  Мне удобнее в пять.  Ну пусть будет в пять.  Ваш телефончик, пожалуйста...  (Бормочет.)  Зести сисать сять сосок сять сисисят.

Ага...  Ага...  За родителей.  А вон тот лысый, с прыщом?  Директор книжного магазина?..  Имя?..  Георгий Петрович?  Георгий Петрович, как вам именины?  Великолепные.  У вас там не нашлось бы пишущей машинки?..  Одной?..  Я бы к вам зашел с одним человечком?..  А?..  Нет...  А билет на Симферополь?..  Ну, почему — нет?..  У вас же есть кто-то на вокзале?..  А пишущую машинку?..  Ну, если не смогли билет на Симферополь, то хоть одну пишущую машинку?..  Завтра?..  Вы меня узнаете?..  Не пейте, вы меня забудете.

Кстати, вам, Игорь Семенович, этот человек скажет — от Константина.  Не забудете?..  Адресок вашего заведения, Георгий Семенович, э-э, простите, Петрович?  Синакевича, семнадцать, троллейбус три, пять, семь, остановка «Больница».  До завтра.  То есть мы еще гуляем, но до завтра.  Главное, чтобы вы меня узнали.  Правда, я напомню.

Что это вы себе накладываете, хозяин?..  Мне тоже, пожалуйста, положите, пожалуйста.  Ага.  Спасибо, пожалуйста.

А вы чем занимаетесь, сосед по столу?  Как вас?..  Миша-студент...  Где студент?  В чем студент?..  В кораблестроительном студент...  Имеете отношение к приемной комиссии?..  Никакого...  Просто студент.  Ну, передайте мне жаркое.  И этот кусочек.  И ту косточку.  И картошечку.  Нет, левую.  От себя.

Ну, и жаркое, хозяюшка!  И где вы такое мясо берете?  Что вы говорите, где?..  А меня с ним свести не могли бы?..  А сейчас мы бы не успели?..  Значит, завтра.  В три.  Возле магазина.  Вы меня запомнили?..  Не пейте, вы меня забудете!  В три возле магазина.  Где магазин?  Возле кинотеатра.  Справа от кинотеатра?..  Если стать к кинотеатру лицом, то слева.  Тише все!  А спиной — справа.  Подвальчик.  «Мясо-рыба».  До завтра.  Мы еще...  Я понимаю...  Но мысленно я уже там.  Физически здесь, мысленно там.  А в мебельном, хозяюшка, никого?  Все, спасибо и на том.  И на том...

Что вы, хозяюшка, едите?  А-а-а.  Нет, нет, заберите.  А чем именинник у нас занимается?..  Врач...  Где врач?..  В чем врач?..  Ага.  Имя?..

Послушай, Витя, ты не смог бы мне достать интенсаин?  А в больнице?..  А на отделении?..  А у знакомых?..  Один флакон...  А полфлакона?..  А четверть?..  Завтра в четыре.  У диспансера.  Адрес радостного заведения?..  Ступакова, четыре, трамвай двенадцать, два, шесть.  Все-таки — два флакона?..  Ну, хорошо, один.  Ну, ясно, ясно, половину.  Ну, черт с тобой, четверть.  Только раздразнил.

Что, уходим, хозяева хотят спать?..  Значит, уходим, хозяева хотят спать.  И сосед уходит?  Как же я останусь, когда все уходят?  Тоже уйду.  А что это там белеет?..  Кусочек, пожалуйста, на посошок...  (Жует.)  Мнь-а!  Мнь-а!  Вкусненькое...

А что это там ребенок ест?..  Все, идем.  До свидания.  Спасибо.  Будем заходить, а как же.  Теперь-то уж точно.

Какая лестница темная...  Что это у вас в портфеле твердое, как камень?..  Диссертация?  На какую тему?  Идеальные объекты в физике...  А вы сами где?..  В институте полупроводников?  Постойте, мне там что-то было нужно...  Ой!  Мне там что-то было нужно...  Ничего, ничего, я сяду в ваш трамвай.  Вы скоро выходите?..  Мне там что-то было нужно...  Не отворачивайтесь, вы меня забудете.  Ая-я-яй.

У вас лекарства?..  Нет.  Лекарства не у вас.  Телефон?..  Не у вас.  В универмаге?..  Никого.  На санэпидемстанции?..  Тишина...  А где у вас знакомые?  Только в своем институте?  Может, у них есть знакомые в управлении гостиниц?  Вы кто?  Философ?  Там же был один философ?  Вы второй...  У вас в буфете что-нибудь необычное?..  Сайра?..  Кета?..  Бок?..  Стойте, стойте!  Ну, сходите, сходите!  Да нет, я не схожу.  Не имеет смысла.  Какой холодный вагон.

Товарищ водитель, я случайно попал не в тот трамвай, я впервые в трамвае, я из деревни.  Вы не могли бы в виде личного одолжения чуть дальше остановить?  Приостановить?  Вон возле того камня.  А мне там удобней, за угол, и я попадаю...  Ну, лично для меня...  Ну, для меня...  Лично...  Во-во-во!..  Камень, камень!..  Не быстро, вы меня уроните.  (Равнодушно.)  Спасибо большое.

(Двигает головой вслед за метлой дворника.)  А вы бы не могли здесь подмести лучше?  Вот здесь, возле моей двери?  Пожалуйста.  Ну, лично для меня.  Вот теперь здесь.  Протрите, пожалуйста.  (Вращает головой, следя за тряпкой.)  Так...  И песочком...  А сейчас я пройду.  Спасибо.

Он вошел в свою квартиру, закрыл дверь и в темноте затих.

Все кричат: «Француженка, француженка!» — а я так считаю: нет нашей бабы лучше.  Наша баба — самое большое наше достижение.  Перед той — и так, и этак, и тюти-мути, и встал, и сел, и поклонился, романы, помолвки...  Нашей сто грамм дал, на трамвае прокатил — твоя.

Брак по расчету не признает.  Что ты ей можешь дать?  Ее богатство от твоего ничем не отличается.  А непритязательная, крепкая, ясноглазая, выносливая, счастливая от ерунды.  Пищу сама себе добывает.  И проводку, и известку, и кирпичи, и шпалы, и ядро бросает невидимо куда.  А кошелки по пятьсот килограмм и впереди себя — коляску с ребенком!  Это же после того как просеку в тайге прорубила.  А в очередь поставь — держит!  Англичанка не держит, румынка не держит, наша держит.  От пятерых мужиков отобьется, до прилавка дойдет, продавца скрутит, а точный вес возьмет.

Вагоновожатой ставь — поведет, танк дай — заведет.  Мужа по походке узнает.  А по тому, как ключ в дверь вставляет, знает, что у него на работе, какой хмырь какую гнусность ему на троих предложил.  А с утра — слышите?  — ду-ду-ду, топ-топ-топ, страна дрожит: то наши бабы на работу пошли.  Идут наши святые, плоть от плоти, ребрышки наши дорогие.  Ох, эти приезжающие — финны, бельгийцы, новозеландцы.  Лучше, говорят, ваших женщин в целом мире нет.  Так и расхватывают, так и вывозят богатство наше национальное.  В чем, говорят, ее сила — она сама не понимает, какая она.  Надо — соображает, не надо — не соображает.  Любишь дурочку — держи, любишь умную — изволь.  Хочешь крепкую, хочешь слабую...

В любой город к нему едет, потерять работу не боится.  В дождь приходит, в пургу уходит.  Совсем мужчина растерялся и в сторону отошел.  Потерялся от многообразия, силы, глубины.  Слабже значительно оказался наш мужчина, значительно менее интересный, примитивный.  Очумел, дурным глазом глядит, начальство до смерти боится, ничего решить не может.  На работе молчит, дома на гитаре играет.  А эта ни черта не боится, ни одного начальника в грош не ставит.  До Москвы доходит за себя, за сына, за святую душу свою.  За мужчин перед мужчинами стоит.

Так и запомнится во весь рост: отец плачет в одно плечо, муж в другое, на груди ребенок лет тридцати, за руку внук десяти лет держится.  Так и стоит на той фотографии, что в мире по рукам ходит, — одна на всю землю!

«С кого пример брать?!  — вскричал третий ребенок второго отца по матери.  — У меня не родная мать.  Я от второго брака с третьим отцом.  Моя сестра по матери, от ее первого брака с мужем, у которого она была второй женой, вызывает во мне посторонние чувства.  И хоть мне двадцать пять, но я уже дедушка своей двоюродной внучке, родившейся у дочки моей сестры по отцу от ее второго брака с человеком, у которого трое сыновей от первой, второй жены и третий неродной от второго брака.

Вчера у меня был день рождения и к нам специально приезжал мой отец родной, у которого сейчас своя семья и двое взрослых дочерей — моих сестер по первому браку моего отца, у которого я от второго брака до защиты.  Но нас дома не было.  Мы с мамой, ее мужем и сыном маминого мужа от первого брака были в ресторане с теткой и ее вторым мужем, директором завода, где в техотделе его первая жена и ее дочь от второго брака.  А он, как директор, руководит своей первой женой и ее вторым мужем, старшим инженером КБ, и все они в системе министерства, где начальником главка первый муж теперешней жены директора, вот этой тетки, что сидит в сиреневом».

Нас обливает презрением, ругает и издевается категория специальных женщин.  Администраторы, дежурные, телефонисты, официанты, няни, врачи, кассиры, не старые, не тупые, не темные.  Среднего возраста и образования, безглазый верх, сиплый голос, пропитый выдох, прокуренные пальцы!  Что-то вроде парика.  О фигуре речи нет — хотя есть тело, низко сидящее на кривых кавалерийских ногах, втиснутых в каблуки.  Запах дорогих духов перебивается табаком, вином, сапогами.

По примеру древних греков лисистратов я обращаюсь к вам, мужички!  Клянемся!  Взявшись за шею, наклонившись в круг — в древнем греческом танце сиртаки, — клянемся!

Даже после дальнего плавания или службы на Севере, даже если очень нужен номер в гостинице или даже билет на поезд к мамане отбыть, даже если вы глубоко и затаенно страдаете от неказистой внешности, прикрытой кишиневским плащом, и жизнь своей мозолистой рукой вот-вот разыщет ваше горло, — и в этом невыносимом кульминационном виде не подходите вы к ним вплотную, не устраивайте им удовольствия, мужички, мужчины, парни боевые, рвущие узду, — стой!

Что может быть хуже презирающего конторского хама-холуя?  Только женщина из этого подвида.  А наличие чудовищной груди и пожарной помады ничего не обещает, ибо никакая темнота не скроет убожества духа, а вспышка света оскорбит твое зрение презрительным лицом с желтыми зубами.  Встреча с ней подсудна, как любовь пожарного со студентом.

Матросы!  К вам, одуревшим от качки и хорошего питания, обращаюсь я!  Клянемся!  Общаться с ними только на непреодолимом расстоянии вашей вытянутой руки.

Офицер-лейтенант-гардемарин, не торопись!  Иди погуляй, постой у Пушкина, покрутись у вокзала.  Твое счастье бегает повсюду, а несчастье сидит там, за прилавком, и сипло дышит, колыхая тремя банкетками.

Пусть нас ищут, мужички, какие мы ни есть, а если захотим и договоримся, то нас тоже будет очень не хватать, и, чтоб выманить нас на свидание и соблазнить, суровая дама будет впадать в огромные расходы.  Женщина мужского типа противна природе, как лающая корова.  Пусть так и бегают в поисках нас.  А мы у своих, у маленьких и беззащитных, у женственных и благодарных.

И пока эти круто не развернутся лицом к людям, пока в глазах не сверкнет доброта и в тексте слов не появится обещающий оттенок, — клянемся, как древние греки, с трудом живущие сейчас, что ни одна женщина указанного вида не коснется нас любым своим пальцем.  И музыка любви для них не заиграет.  И мужеподобие, поднимаясь вверх, пробьется бородой и лысиной, которая не мешает настоящему мужчине, но окончательно гробят бывшую женщину.

Пусть мы без джинсов, но у своих, пусть без пива, но на свободе.

А у нее в кладовке бара грохочет червь, похожий на фарш, трижды пропущенный через мясорубку.  Это ее муж.  Пусть он и занимается этим черным, неблагодарным делом!

Общество наше, не то, в котором мы все состоим, а то, которое образуем, было подвергнуто тщательному наблюдению.  Там обнаружено появление одиноких личностей сороковых с лишним годов.  Эти люди, куда со всей силой входят женщины, пытаются вести беседы, затрагивающие вопросы политики, жалуются на сердце, тоску, вздыхают часто, смотрят наверх, не могут подать себе чашку чая.  При появлении молодых женщин проявляют некоторую озабоченность, оставаясь неподвижными, которая вытесняется жалобами на тоску, сердце, некоторые вопросы политики, лечения.

Глубокое недоумение вызывает внезапно затанцевавший сороковик.

Женщина-сорокапятка одинока, полногруда, золотозуба, брошиста, морщевата, подвижна.  Легко идет на контакты, если их разыщет.  Танцует много, тяжело, со вскриком.  Падает на диван, обмахиваясь.  Во все стороны показывает колени, ждет эффекта.  В этой среде особенно популярны джинсы, подчеркивающие поражение в борьбе с собственным задом, женитьба на молодых, стремительно приближающая смертный час, и тост за здоровье всех присутствующих.  Второй тост — за милых, но прекрасных дам — предвещает скучный вечер со словами: «А вам это помогаeт?..  Что вы говорите?..»

Романы сорок плюс сорок небольшие, честные, с двухнедельным уведомлением.

А в основном это люди, смирившиеся с одиночеством, твердо пропахшие жареным луком, и только не дай бог, если телефон откажет или будет стоять далеко от кровати...

Вторая половина XX века.

Туберкулез отступил.

Сифилис стал шире, но мельче.

Воспаление легких протекает незаметно.

Дружба видоизменилась настолько, что допускает предательство, не нуждается во встречах, переписке, горячих разговорах и даже допускает наличие одного дружащего, откуда плавно переходит в общение.

Общением называются стертые формы грозной дружбы конца XIX и начала XX столетия.

Любовь также потеряла угрожающую силу середины XVIII — конца XIX столетия.  Смертельные случаи крайне редки.  Небольшие дозы парткома, домкома и товарищеского суда дают самые благоприятные результаты.

Любовь в урбанизированном, цивилизованном обществе принимает причудливые формы — от равнодушия до отвращения по вертикали и от секса до полной фригидности по горизонтали.  Крестообразная форма любви характерна для городов с населением более одного миллиона.  Мы уже не говорим о том, что правда второй половины XX века допускает некоторую ложь и называется подлинной.

Мужество же, наоборот, протекает скрыто и проявляется в экстремальных условиях — трансляции по телевидению.

Понятие честности толкуется значительно шире - от некоторого надувательства и умолчания до полного освещения крупного вопроса, но только с одной стороны.

Значительно легче переносится принципиальность.  Она допускает отстаивание двух позиций одновременно, поэтому споры стали более интересными ввиду перемены спорящими своих взглядов во время споров, что делает трудным для наблюдения, но более коротким и насыщенным.

Размашистое чувство, включающее в себя безжалостность, беспощадность и жестокость, называется добротой.  Форму замкнутого круга приняло глубокое доверие в сочетании с полным контролем.

Человека, говорящего «да», подвергают тщательному изучению и рентгеноскопии: не скрывается ли за этим «нет».

Точный ответ дает только анализ мочи, который от него получить трудно.

Так же как и резолюция «выполнить» может включать в себя самый широкий смысл — от «не смейте выполнять» до «решайте сами».

Под микроскопом хорошо видны взаимовыручка и поддержка, хотя и в очень ослабленном виде.

Тем не менее приятно отметить, что с ростом городов чувства и понятия потеряли столь отталкивающую в прошлом четкость, легко и непринужденно перетекают из одного в другое.  Как разные цвета спектра, образующие наш теперешний белый свет.

С листа собрать чернила в авторучку.

С газеты на матрицу буквы снова перевести.

В свинец перепланить.

Свинец вывести на Средне-Русскую возвышенность и снова закопать.

Снова гору возвести по фотографиям.

Дрова в деревья перевести, нейлон — в уголь, уголь — в шахты.

Воду из чайников в реки вылить.

Костюмы наши распустить, свалять, стриженым овцам сшить тулупы и надеть на них с извинениями.

Перья у дам выдернуть, снова этим ребяткам страусам вставить.

Гири переплавить, прилавок разобрать, чтоб ему стоять негде было.

Телевизоры разобрать, медь отдать Хозяйке Медной горы, стекло растолочь и снова — в песок на берег реки.

По проводам пойти, разыскать электростанции, разобрать, воду слить, мазут в скважину закачать.

Землю по фотографиям и наскальным рисункам восстановить, пушки в руду перевести и отвезти на Курскую магнитную аномалию, где и разбросать.

И все это время не стричься и не бриться, зарастать начать и продолжать зарастать.

И уже этой шерстью согреваться и по деревьям по оставшимся рассесться.

Ничего не значащие слова: «Эй, здоров», «Как дела», «Ты все еще там», «Я все еще здесь» — заменить гортанными криками и курлыканьем.

Сидеть на деревьях, каждый на своем, цепляясь за ветки сильными рыжими ногами и провожая упавшего равнодушными взглядами — не приспособился.

За самым заросшим, самым приспособившимся, у которого уже первые признаки хвоста, мчаться в апельсиновую рощу.

А-а-ах... и бегать, и спать, и прыгать, и пить, и снова бояться львов и тигров, а не этих своих товарищей.

А я говорю: чтобы нашими людьми руководить, надо с утра немного принять.  Не для удовольствия.  Просто чтобы понять своих трудящихся.  С восьми утра, как положено.  Вот вы слышали — ругаются на предприятии, директор кроет, подчиненные возражают?  Это все — трезвые люди.  Слегка выпимшнй никогда такого не допустит.  Кто же будет налетать на другого, если у обеих, ну просто у обеих празднично на душе.  Хорошо с утра.  Чтобы производство стало красивое, кабинеты чистенькие, вахтерша баба Даша сексуальная.  Это чтоб все в порядок привести — сколько времени и трудов надо!  А так все с утра по чуть-чуть, по слегка, чтоб солнце побыстрей взошло.  Но все!  И не нужны расходы на приведение территории в порядок.

Значит, грубость исчезла — это раз.  Для руководителя, который этой конторой руководит, это главное.  Он только крикнет из окна: «Контакт!» — мы со двора: «Есть контакт!» «От винта!» — мы: «Есть от винта!» Значит, можно потребовать, и тебя поймут.  Можно направить человека, и он пойдет.  Может, он и не сразу дойдет.  Может, он и не туда пойдет — это неважно.  Важно, что он выйдет доброжелательно.

Ну, конечно, картина не такая лучезарная: есть среди нас еще непьющие.  Я сам видел одного такого года два назад — аж синий.  Глаза горят, руки растопырены, весь скрюченный, недовольный.  За ними, конечно, уже и последить можно.  Не может быть, чтоб он просто так не пил — он или к нам заброшен, или, от нас.  Он себя раскроет, он сболтнет.  Хотя трезвые — народ скрытный, не поймешь, что у него на душе.  Мы откровенней.  Ну, конечно, тот, который лежит в канаве, может, не сразу выразит, что у него накопилось.  Значит, выразит постепенно, сюда же, в канаву, и двое-трое наших, лежащих рядом, все это поймут.

У нас все внимание идет человеку, а не той дурной машине, потому что среди наших от механизации высокая травматизация, особенно в литейке.  Сколько наших не могло перепрыгнуть тот ручей!  До середины долетали и исчезали к чертовой матери.  А кто в шестернях вращался подолгу.  Не по долгу службы, а подолгу времени.

Выключить все, залить все водой, чтоб сохранить праздник, чтоб солнце большое и мелкие отдельные недостатки сливались в один и пропадали вдали на радость веселым, доброжелательным людям с блестящими с утра глазами.

А я вам так скажу: власть хорошая — народ плохой.  Заместители председателя хороши, как никогда.  Клиентура жуткая...  Посмотри, кто толкается, кто лезет и лезет, лезет и лезет — те, у которых что-то где-то течет, что-то не в порядке.  Порядочный человек не пойдет убиваться.  У председателя тоже толкутся жуткие люди, то есть те, что вшестером в одной комнате или у которых, знаешь, сын с женой и ее родителями на одной койке и ребенок тут же, — в общем, страшный народ.

А по поликлиникам, по аптекам просто нездоровые, у которых с кровью или с этой жидкостью, которая в человеке есть, но которую даже не хочется упоминать, не хочется.  За сердце хватаются, глаза выпучивают, воды просят.  Видал...

Нормальный, здоровый, красивый человек сидит за столом и толково объясняет, что нету этого, что тебе нужно.  Того, что тебе не нужно, как раз сейчас есть, и много очень того, что не нужно всем до зарезу, ну совершенно, до обалдения не нужно, то есть при всей фантазии ты его не употребишь ни дома, ни в сарае.  Допустим, гидрант пожарный красный или противовес театральных декораций — бери сколько увезешь.  Так наглые люди не берут в общем, как правило, а все, как правило, лезут за прокладкой на кран — это резинка с дырой, что не можем никак наладить.  Ну, не можем, и все.  И точка.  И нечего из космоса на прокладку намекать — не можем, и все.  Это психологически.  Технологически можем, а психологически — никогда.  Убедись и утихни.  Так нет — как один: дай именно эту резинку, специально чтоб вывести из себя.  До чего капризничают — ну как правило.

А сейчас с похоронами затеяли.  Ну, действительно помер, и нету.  Тебе что, больше, чем ему, надо?  Что ты скачешь за него?  Пусть сам за себя.  Ему все равно, кто там копает — трезвый или другой.  Подумаешь, два лежат прямо, а этот поперек, А в больнице он что, не так лежал?  Путь у всех один: пионер, комсомол, больница и последний коллектив.  Видел, какие ребятки там копают — кровь с молоком?  Он за сорок секунд углубляется по пояс — роторный хуже дает.  Чего же это у него должно быть плохое настроение?  Подумаешь, из ямы захохотал — поддержи.  Этому, что впереди, как я уже говорил, все равно.  Он добился наконец покоя, он затих, а задние, как правило — как правило!  — шумят.  рыдают, качают права и готовы пересажать всех встречающих только за то, что от них, как правило, потягивает перегарчиком из глубины души и настроение у них веселое, хотя речь неразборчивая.  А речь неразборчивая у многих, если не стараться понять, о чем они, можно так и остаться, и тоже ничего, и а суд за это не подают.  Так что мы о совести сейчас, как правило, не говорим, мы пытаемся зайти с другой стороны.  А что у него с другой стороны, если зайти, не каждый ясно себе представляет.  Это не магазин, где сзади, как правило, лучше.  Поэтому очень сейчас мне нравится начальство, именно в данный момент.  Как никогда, очень понимающее среднее звено — нижней половины верха.  Спросить «почему?» — он пальцем вверх, а «если попробовать?» — он вниз.  Все понимает в основном.  Знает человек, на что шел, умница.

А тем, кто у них в очередях, нужно очень подумать.  С чем ты прешься в горсовет.  Подымет ли твой визит там настроение, которое в данный момент, как правило, очень хорошее.  И надо так и оставить их там именно в этом настроении.  Они там, мы здесь — так и двигаться.  В одном направлении, но параллельно и, конечно, не дай бог, не пересекаясь.

А теперь с удовольствием прощаюсь, и не провожайте.  Если попрощался, значит, ухожу.

Да, да, да, име